«Память уверяет нас, что вчерашний день действительно был, но как знать, не появилась ли вся эта память с первым утренним лучом?»

- В. Пелевин

Мать Ринго Старра любила говорить сыну, что своим рождением он спровоцировал Вторую Мировую Войну. Я тоже родился на разломе, с некогда грозным, для кого величественным, а для кого зловещим, но каким-то неизменно гордым именем «Советский Союз»…

Первые толчки я ощутил в трехмесячном возрасте, когда моя коляска с матерью, во время обычной дневной прогулки в Усово, наткнулись на мутный кружок озабоченно шушукающих старцев. Особенно мне запомнились угрюмый дядька со смешной фамилией Пуго и растерянно кивающий старичок с трясущимися руками. Через неделю эти руки будут трястись на экранах телевизоров, заставляя миллионы голов покачиваться им в такт, вводя в резонанс некогда незыблемого колосса на глиняных ногах. Впрочем из чего еще они могли быть вылеплены, как не из глины, при свирепствующем дефиците?

Первые в моей жизни танки у Белого Дома, густая копна волос и пока еще твердая рука, пришедшие на смену Ставропольской лысине, предательски обнажающей Люциферову печать — так начиналось новое десятилетие и новая страна, ровесником которой мне посчастливилось стать. Возродившийся триколор, прошедший извилистый путь от Петра до Власова, гордо реет над отколовшейся Россией, обещая волшебный хруст французской булки, но дает почему-то только очереди за сахаром и мукой. Телевизор, вместо трясущихся рук, с трудом заполнила собой дородная физиономия Господина Понча, словно сошедшая с иллюстрации к «Незнайке на Луне», и, вполне в духе своего прототипа, лениво рассказывающая про необходимость отпуска цен. Потом, по второму кругу: танки, дым валящий из Дома Советов, как прах едва зародившегося народовластия, и подозрительные дырки в двери подъезда. Поутру, возле ларька, нас с мамой поджидают ярко красные гвоздики, бережно брошенные рядом с такими-же алыми пятнами на белоснежном покрывале разбитого асфальта. Автоматные очереди по ночам, доносящиеся со стороны Трех Вокзалов, уже не мешают спать. Только отчаянный вой бездомных собак, точно совпавший с порывом ледяного ветра, прорвавшегося через форточку, наполняет сердце какой-то необъяснимой тоской.

В воскресенье у отца выходной, а значит я увижу его в первый раз за неделю. Если на дворе лето, мы пойдем гулять на ВДНХ, где он купит мне яблочного сока, а сам будет пить свой, шипучий, под грубовато-плебейским названием «пиво». А если я буду совсем хорошо себя вести, может быть мне подарят надутый гелием шарик, который я ужасно боюсь нести сам — а вдруг я улечу вместе с ним? Но дома, осмелев, я с упоением дергаю за веревочку и слушаю, как шарик тщетно бьется об потолок. Зимой я достаю с заледенелого балкона санки и тащу отца в Екатерининский сад, где самозабвенно катаюсь со всех горок, которые могу найти. И только скрип стальных полозьев по асфальту, то и дело проступающему под снегом, изредка омрачает мою головокружительную детскую радость.

С мамой мы вообще гуляем каждый день, но это — обыденность, это — рутина. Вот мой знакомый спаниель — существо во всех отношениях безупречное, если не считать его хозяина — актера Смоктуновского, который вечно лезет со своими ненужными советами: «Погладь собачку», то да се. Спаниель тоже, видимо, стыдится своего хозяина. По-крайней мере не излучает по отношению к нему того незримого благоговения, которым грешат мои взрослые. После переезда на съемную квартиру, мы ходим в маленький ботанический садик на Проспекте Мира. Но и там не скрыться от вездесущих представителей творческой интеллигенции. Вот артист Стеблов совершенно невообразимым образом обволакивает собой березку. «Дядя дурак?», задаю я вполне логичный в этой ситуации вопрос. Но отвечает мне лишь молчаливая улыбка.

Березки (равно как и чужие жены) не вызывают у меня никаких теплых чувств. Зато я очень нежно люблю рябины, растущие у нас во дворе — их тонкие, изящные стволы, маленькие темные листочки, и особенно, ослепительно красивые ягоды, по меткому выражению поэта, оплевавшие дорогу. Под этими рябинами в один хмурый день возник незнакомый грустный мужик с собачьими глазами и початой бутылкой водки. Посидев на скамейке, он спросил у мамы и двух-трех дежурных старушек, знают-ли они какой сегодня день. Оказалось, что утром умер Окуджава, доживший свои последние дни в соседнем с нами доме. Грустный мужик был уверен, что соберется толпа поклонников с цветами, а вместо этого пошел дождь. O sancta simplicitas…

На кухне (а по особенным дням даже в родительской спальне, куда специально переносят раскладывающийся стол) то и дело шумные застолья, наполненные радостью, которая так плохо вяжется с уныло-серым Московским ландшафтом. В вине тонут озабоченность и страх; туда-же падают на секунду повисшие в воздухе непонятные саркастичные словечки, вроде «консенсус» и «углу́бить». «А у нее сестра в Париж уехала», говорит кто-то, со странной смесью инерционного осуждения и не менее инерционной зависти. В телевизоре уже тогда осточертевший клич «И ааааавтомобиль!» перетекает в новости, которые сразу-же выключают. Я не знаю, где это — Чечня, но там тепло, и там война. Усатый очкарик (какой, ну какой у него мог быть Взгляд?), который мне почему-то нравится, ведущий передачу со смешным названием «Час Пик», в один вечер не выходит в эфир. Оказывается, его тоже убили.

А вот пришедший неожиданно рано с работы отец показывает мне новые, хрустящие банкноты. Честно говоря, я совсем не понимаю, как тысяча рублей вдруг могла превратиться в один. Отец смеется и говорит, что он тоже не понимает. Через несколько месяцев речь снова заходит про деньги, но никто почему-то не смеется. Я снова не понимаю, как деньги могут вдруг исчезнуть, нарушив все законы физики. На кухне сидят отец с дядей, как с первым попавшимся собутыльником, и почти молча напиваются — ни шуток, ни веселья, ни сарказма. К концу вечера мама уже сгоняет их с балкона, страшной архитектурной опухоли, наклоненной градусов на тридцать от горизонтали и держащейся, очевидно, на окаменевших соплях горе-архитектора.

А еще через несколько месяцев отец надевает свою синюю куртку и улетает в Америку. И это — конец. Конец десятилетия, конец эпохи, конец той жизни, конец, в каком-то смысле, того человека, которым я когда-то был. От него, того человечка, осталась лишь груда старых игрушек, пара альбомов с фотографиями, да память — лоскутки прошлого, которые я безуспешно попытался сшить словами. Но память изменчива и зыбка, а воспоминания — двухмерная пародия на жизнь, которая безвозвратно сгорела, что твоя телебашня, и утонула в черных водах забвения, как проржавевшая от времени и слез атомная подводная лодка.

A translation from Polish of Wisława Szymborska’s poem “Trzy Słowa Najdziwniejsze.”

Trzy Słowa Najdziwniejsze

Kiedy wymawiam słowo Przyszłość,
pierwsza sylaba odchodzi już do przeszłości.

Kiedy wymawiam słowo Cisza,
niszczę ją.

Kiedy wymawiam słowo Nic,
stwarzam coś, co nie mieści się w żadnym niebycie.

The Three Oddest Words

When I pronounce the word Future,
the first syllable already departs to the past.

When I pronounce the word Silence,
I destroy her.

When I pronounce the word Nothing,
I create something that no non-being can hold.

Да и….

Сильно ж верила в любовь, ее надежду-
Открыла книгу, тихо села, и как прежде
Строки, мысли, дум, глупость, грусть
Не думала ни о чем ни думая, взяла перо
Стала легче тут мне как, слово “Слабо”,
Вдруг открыло между строчек суть
Ту ж самую что была когда-тогда
Ее мы вместе разбирая, ушла навек-
Туда где счастье спит, да грёзы скук
Откроют глазки, и споют, на показ куда.
Бегут все время – паруса тех людей,
Проснувшихся когда все спят и волей
Произносят заветнные слова под руку,
Не забывая свой век да и муку

Flash fiction refers to miniscule stories — the exact length is not widely accepted, although the maximum is generally 1000 words (flashfiction.com imposes this limit). Some go for 300, some for 55, some for 7. Whatever the length, the idea is to create a tiny “burst” of a narrative, which should engage the reader and somehow tie things up at the end. An oft-quoted example (usually attributed to Ernest Hemingway, probably apocryphally) is the uber-flash-y “For sale: baby shoes, never worn.” See what  he did there? Yeah. That’s the idea. It’s become a popular mode of writing on the internet and in magazines and writing competitions. If the short story presents difficulties in condensing the most crucial parts of a narrative, flash fiction is the existential crisis of creation: how to possibly encapsulate anything meaningful in so few words?

Lo and behold, one of my favorite Russian writers, not widely known, the mysterious and strange Daniil Kharms, wrote many tiny stories that sort of act as flash fiction (“malaya proza” in Russian, meaning, rather straightforwardly, “little prose”) – except the whole “conflict” and “resolution” thing in his work was often manifested in absurd, grotesque, surreal, and “uneventful” narratives. Here’s what I think is his shortest work, from a superb collection usually translated Incidences.

19. Meeting

One day a man left for work and on the way met another man who, having bought a Polish loaf, was heading homeward.

And that’s about it.

Here the significance of the collection’s title is clear – this is, undoubtedly, an incidence, or an occurrence, but not one that would typically be considered narratively significant. Yet the fact that it stands alone as a piece humorously elevates it to the literary. In the title story, however, the action is all about people dying, one after another, narrated by a neutral and even condescending narrator. There, Kharms inverts what would normally be considered extraordinary events, confining them to the realm of the unremarkable.

1. Blue Notebook # 10

There once lived a redheaded man who had no eyes and no ears. He also had no hair, so he was called a redhead only figuratively.

He couldn’t speak, as he had no mouth. He also lacked a nose.

He even lacked arms and legs. And he had no stomach, and he had no back, and no spine, and he had no kind of innards at all. He had nothing! So it’s unclear what we’re talking about.

In fact, it’s better that we say nothing more about him.

The meta-literary self-erasure that happens in these pieces is characteristic of Kharms, and it’s not insignificant to note that his creative output was curtailed many times over by the staunch Soviet administration of the ’30s, resulting in his arrest and forcing him to write (awesomely gruesome) children’s literature. These pieces act like reflections of the process of writing with the threat of censorship looming over your head; can anything significant be said, can anything concrete be described, under such circumstances? In that sense, the short, microcosmic structure of these stories is inevitable, not a choice of form. That being said, despite Kharms’ unfortunate fate (his life, too, was cut horrendously short when he starved to death in prison during the Leningrad blockade) and less-than-ideal writing environment, his pieces are also humorous, innovative plays on what it means to write stories. This last example shows the compelling dichotomy present in all his works: the repetitive form is jarring, uncanny, dreamlike, and somehow sinister, yet in its distinct image of insistent, almost slapstick action, subverts expectations of narrative and manages to reflect the very illusion of fiction itself. All in 133 words.

 
6.Optical Illusion

Semyon Semyonovich, putting on his glasses, looks at a pine and sees: a fellow is sitting on the pine and showing Semyon his fist.
Semyon Semyonovich, taking off his glasses, looks at a pine and sees that no one is sitting on the pine.
Semyon Semyonovich, putting on his glasses, looks at a pine and again sees that a fellow is sitting on the pine and showing Semyon his fist.
Semyon Semyonovich, taking off his glasses, looks at a pine and again sees that no one is sitting on the pine.
Semyon Semyonovich, again taking his glasses off, looks at the pine and again sees that a fellow is sitting on it and showing Semyon his fist.
Semyon Semyonovich does not wish to believe in this apparition and reckons it’s an optical illusion.

(Image: Daniil Kharms graffiti in Khar’kov, Ukraine – courtesy of Wikimedia Commons)

When the Troika Journal was founded last year, it was intended to be a space for undergraduates to display their interest and achievements in Eastern European and Eurasian cultures. Although our mission has remained unchanged, the journal has grown tremendously since its inception at those first meetings in the corner basement rooms of the library. We release more issues, receive more submissions, and have a bigger, and truly distinctive, editorial staff.

Obviously, I miss the initial brave team of Cal students who created this publication; and once you think about all the details it took to initiate the journal, like creating the layout template, or finding funding, or even navigating the bureaucratic hell of registering an organization, you have to be mighty impressed by this group’s determination and abilities. But as is happens for most undergraduate organizations, most of them have either graduated or are currently abroad. Meanwhile the Troika is speeding forward, perhaps on an unknown path, but forward nonetheless.

One unfortunate design flaw in the journal is that its reader exceedingly rarely gets to hear from the editors. Sure, you may know our names and look at our 35 word long bios, and perhaps our tastes seep through the article and art selection. But other than that, an occasional picture taken by an editor and sometimes an introduction written for an article is the only glimpse of us you will get.

To amend this situation, we are starting something new: a blog roll, maintained by the editors of Troika. From freshmen in BioE to seniors currently tackling their theses, this medley bunch is actually quite wonderful and has a lot to say about Troika, Eastern Europe and just life in general. So do watch out for all the fantastic blogs that are sure to follow! And, of course, expect surprises, and not just in content, but also in form and authorship. As always, enjoy your reading.

The release event for our Fall 2011 issue is being held on Thursday, January 26th at 6:30 pm. It is a free event, with music, free Eastern European hors d’oeuvres and, of course, free new issues of the Troika. Please join us at the Magnes Museum at 2121 Allston Way in Berkeley this Thursday! More information about the event can be found here, on the facebook event page. While you’re there, feel free to “like” us on facebook!

In other news, we are already working on our Spring 2012 issue and the deadline for submissions is February 24th. Please take a look at our Submissions page for guidelines on sending your work in! Contact us if you have any questions.

We are also hiring new editors for Spring 2012. Previous experience not neccesary and everyone is welcome (not just Slavic majors, or Slavic language speakers!). Email us at thetroikajournal@gmail.com.

Have a great Spring 2012!
See you on January 26th at our release event!

The Troika Staff

We are still accepting submissions (now for the Spring 2012 issue) so don’t hesitate to send us your work. And as always, if you have any questions or are interested in working with the Troika get in touch at thetroikajournal@gmail.com.

Have a good end of the semester and Happy Thanksgiving!

-The Troika Staff

The journal is looking for new Associate editors, as well as a Managing editor. No experience is required for the Associate editor position, and freshmen and sophomores are encouraged to get involved. If you are interested, please e-mail us at thetroikajournal@gmail.com. The next meeting for new and potential editors is Wednesday, September 20th on the Berkeley campus at 5:30 in 108 Wheeler.

We are also looking for new advertisers in the Fall 2011 issue, as well as donations. More information can be found here.

Upcoming Events:

ISEEES (The Institute for East European and Eurasian Studies at UC Berkeley) is holding its Fall reception on September 20th at 4 pm, in the Alumni House on the Berkeley Campus. For more information, please look at the ISEEES website.

The third Culture Show: Russian, Ukrainian, Tartar, and Other Cultures presented by the UC Berkeley Russian Student Association. A live performance event featuring:

- presentations of the cultures of Russia
- traditional Russian/Ukrainian/Tatar music and dancing
- poetry recitals
- live classical music
- live Rock music by Twin Peaks, Kiwi Time, and our local UCB students.

Approximate program is:
7.00 – 7.30 Free food, tea and socializing
7.30 – 8.10 Introductory speech + Part I – “Classical”
8.10 – 8.20 Intermission + More food
8.20 – 9.30 Part II – “Rock Music”
9.30 – 2.00 Afterparty at the Beta Lounge

Entrance is free! The event is planned as a Charity Fundraiser for the Children of Chernobyl Foundation. Donations will be much appreciated.

Visit the Russian Club website  http://russian.berkeley.edu/ for more details.